Воскресенье, 18.03.2018, 18:35
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
English at Work

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Вход на сайт
BBC: News
At University
Главная » Файлы » Тексты для сопоставительного анализа » проза

Отрывок для сопоставительного анализа "Джейн Эйр" Ш.Бронте
09.12.2009, 23:32

выполнила студентка гр.3556-401 (ап)
Дмитренко Вероника

Параллельные тексты на немецком, французском, испанском и русском и украинском языках

Jane Eyre
Charlotte Bronte
Chapter 1
There was no possibility of taking a walk that day. We had been wandering, indeed, in the leafless shrubbery an hour in the morning; but since dinner (Mrs. Reed, when there was no company, dined early) the cold winter wind had brought with it clouds so sombre, and a rain so penetrating, that further out-door exercise was now out of the question.
I was glad of it: I never liked long walks, especially on chilly afternoons: dreadful to me was the coming home in the raw twilight, with nipped fingers and toes, and a heart saddened by the chidings of Bessie, the nurse, and humbled by the consciousness of my physical inferiority to Eliza, John, and Georgiana Reed.
The said Eliza, John, and Georgiana were now clustered round their mama in the drawing-room: she lay reclined on a sofa by the fireside, and with her darlings about her (for the time neither quarrelling nor crying) looked perfectly happy. Me, she had dispensed from joining the group; saying, "She regretted to be under the necessity of keeping me at a distance; but that until she heard from Bessie, and could discover by her own observation, that I was endeavouring in good earnest to acquire a more sociable and childlike disposition, a more attractive and sprightly manner-- something lighter, franker, more natural, as it were--she really must exclude me from privileges intended only for contented, happy, little children."
"What does Bessie say I have done?" I asked.
"Jane, I don't like cavillers or questioners; besides, there is something truly forbidding in a child taking up her elders in that manner. Be seated somewhere; and until you can speak pleasantly, remain silent."
A breakfast-room adjoined the drawing-room, I slipped in there. It contained a bookcase: I soon possessed myself of a volume, taking care that it should be one stored with pictures. I mounted into the window-seat: gathering up my feet, I sat cross-legged, like a Turk; and, having drawn the red moreen curtain nearly close, I was shrined in double retirement.
Folds of scarlet drapery shut in my view to the right hand; to the left were the clear panes of glass, protecting, but not separating me from the drear November day. At intervals, while turning over the leaves of my book, I studied the aspect of that winter afternoon. Afar, it offered a pale blank of mist and cloud; near a scene of wet lawn and storm-beat shrub, with ceaseless rain sweeping away wildly before a long and lamentable blast.
I returned to my book--Bewick's History of British Birds: the letterpress thereof I cared little for, generally speaking; and yet there were certain introductory pages that, child as I was, I could not pass quite as a blank. They were those which treat of the haunts of sea-fowl; of "the solitary rocks and promontories" by them only inhabited; of the coast of Norway, studded with isles from its southern extremity, the Lindeness, or Naze, to the North Cape -
"Where the Northern Ocean, in vast whirls, Boils round the naked, melancholy isles Of farthest Thule; and the Atlantic surge Pours in among the stormy Hebrides."
Nor could I pass unnoticed the suggestion of the bleak shores of Lapland, Siberia, Spitzbergen, Nova Zembla, Iceland, Greenland, with "the vast sweep of the Arctic Zone, and those forlorn regions of dreary space,--that reservoir of frost and snow, where firm fields of ice, the accumulation of centuries of winters, glazed in Alpine heights above heights, surround the pole, and concentre the multiplied rigours of extreme cold." Of these death-white realms I formed an idea of my own: shadowy, like all the half-comprehended notions that float dim through children's brains, but strangely impressive. The words in these introductory pages connected themselves with the succeeding vignettes, and gave significance to the rock standing up alone in a sea of billow and spray; to the broken boat stranded on a desolate coast; to the cold and ghastly moon glancing through bars of cloud at a wreck just sinking.
I cannot tell what sentiment haunted the quite solitary churchyard, with its inscribed headstone; its gate, its two trees, its low horizon, girdled by a broken wall, and its newly-risen crescent, attesting the hour of eventide.
The two ships becalmed on a torpid sea, I believed to be marine phantoms.
The fiend pinning down the thief's pack behind him, I passed over quickly: it was an object of terror.
So was the black horned thing seated aloof on a rock, surveying a distant crowd surrounding a gallows.
Each picture told a story; mysterious often to my undeveloped understanding and imperfect feelings, yet ever profoundly interesting: as interesting as the tales Bessie sometimes narrated on winter evenings, when she chanced to be in good humour; and when, having brought her ironing-table to the nursery hearth, she allowed us to sit about it, and while she got up Mrs. Reed's lace frills, and crimped her nightcap borders, fed our eager attention with passages of love and adventure taken from old fairy tales and other ballads; or (as at a later period I discovered) from the pages of Pamela, and Henry, Earl of Moreland.

Шарлотта Бронте. Джен Эйр
Книга: Шарлотта Бронте. "Джен Эйр"
Перевод с английского В.Станевич
Издательство "Правда", Москва, 1988
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 17 августа 2001
Глава I

В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы еще
побродили часок по дорожкам облетевшего сада, но после обеда (когда не было
гостей, миссис Рид кушала рано) холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи и
полил такой пронизывающий дождь, что и речи не могло быть ни о какой попытке
выйти еще раз.
Что же, тем лучше: я вообще не любила подолгу гулять зимой, особенно
под вечер. Мне казалось просто ужасным возвращаться домой в зябких сумерках,
когда пальцы на руках и ногах немеют от стужи, а сердце сжимается тоской от
вечной воркотни Бесси, нашей няньки, и от унизительного сознания физического
превосходства надо мной Элизы, Джона и Джоржианы Рид.
Вышеупомянутые Элиза, Джон и Джорджиана собрались теперь в гостиной
возле своей мамы: она полулежала на диване перед камином, окруженная своими
дорогими детками (в данную минуту они не ссорились и не ревели), и,
очевидно, была безмятежно счастлива.
Я была освобождена от участия в этой семейной группе; как заявила мне
миссис Рид, она весьма сожалеет, но приходится отделить меня от остальных
детей, по крайней мере до тех пор, пока Бесси не сообщит ей, да и она сама
не увидит, что я действительно прилагаю все усилия, чтобы стать более
приветливой и ласковой девочкой, более уживчивой и кроткой, пока она не
заметит во мне что-то более светлое, доброе и чистосердечное; а тем временем
она вынуждена лишить меня всех радостей, которые предназначены для скромных,
почтительных деток.
- А что Бесси сказала? Что я сделала?
- Джен, я не выношу придирок и допросов; это просто возмутительно,
когда ребенок так разговаривает со старшими. Сядь где-нибудь и, пока не
научишься быть вежливой, молчи.
Рядом с гостиной находилась небольшая столовая, где обычно завтракали Я
тихонько шмыгнула туда. Там стоял книжный шкаф; я выбрала себе книжку,
предварительно убедившись, что в ней много картинок. Взобравшись на широкий
подоконник, я уселась, поджав ноги по-турецки, задернула почти вплотную
красные штофные занавесы и оказалась, таким образом, отгороженной с двух
сторон от окружающего мира.
Тяжелые складки пунцовых драпировок загораживали меня справа; слева
оконные стекла защищали от непогоды, хотя и не могли скрыть картину унылого
ноябрьского дня Перевертывая страницы, я время от времени поглядывала в
окно, наблюдая, как надвигаются зимние сумерки. Вдали тянулась сплошная
завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась лужайка с растрепанными
бурей кустами, их непрерывно хлестали потоки дождя, которые гнал перед собой
ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший.
Затем я снова начинала просматривать книгу - это была "Жизнь английских
птиц" Бьюика. Собственно говоря, самый текст мало интересовал меня, однако к
некоторым страницам введения я, хоть и совсем еще ребенок, не могла остаться
равнодушной: там говорилось об убежище морских птиц, о пустынных скалах и
утесах, населенных только ими; о берегах Норвегии, от южной оконечности
которой - мыса Линденеса - до Нордкапа разбросано множество островов:

...Где ледяного океана ширь
Кипит у островов, нагих и диких,
На дальнем севере; и низвергает волны
Атлантика на мрачные Гебриды

Не могла я также пропустить и описание суровых берегов Лапландии,
Сибири, Шпицбергена, Новой Земли, Исландии, Гренландии, "всего широкого
простора полярных стран, этих безлюдных, угрюмых пустынь, извечной родины
морозов и снегов, где ледяные поля в течение бесчисленных зим намерзают одни
над другими, громоздясь ввысь, подобно обледенелым Альпам; окружая полюс,
они как бы сосредоточили в себе все многообразные козни сильнейшего холода".
У меня сразу же сложилось какое-то свое представление об этих
мертвенно-белых мирах, - правда, туманное, но необычайно волнующее, как все
те, еще неясные догадки о вселенной, которые рождаются в уме ребенка. Под
впечатлением этих вступительных страниц приобретали для меня особый смысл и
виньетки в тексте: утес, одиноко стоящий среди пенящегося бурного прибоя;
разбитая лодка, выброшенная на пустынный берег; призрачная луна, глядящая
из-за угрюмых туч на тонущее судно.
Неизъяснимый трепет вызывало во мне изображение заброшенного кладбища:
одинокий могильный камень с надписью, ворота, два дерева, низкий горизонт,
очерченный полуразрушенной оградой, и узкий серп восходящего месяца,
возвещающий наступление вечера.
Два корабля, застигнутые штилем в недвижном море, казались мне морскими
Страничку, где был изображен сатана, отнимающий у вора узел с
похищенным добром, я поскорее перевернула: она вызывала во мне ужас.
С таким же ужасом смотрела я и на черное рогатое существо, которое,
сидя на скале, созерцает толпу, теснящуюся вдали у виселицы.
Каждая картинка таила в себе целую повесть, подчас трудную для моего
неискушенного ума и смутных восприятий, но полную глубокого интереса, -
такого же, как сказки, которые рассказывала нам Бесси зимними вечерами в тех
редких случаях, когда бывала в добром настроении. Придвинув гладильный
столик к камину в нашей детской, она разрешала нам усесться вокруг и,
отглаживая блонды на юбках миссис Рид или плоя щипцами оборки ее ночного
чепчика, утоляла наше жадное любопытство рассказами о любви и приключениях,
заимствованных из старинных волшебных сказок и еще более древних баллад или
же, как я обнаружила в более поздние годы, из "Памелы" и "Генриха, герцога

Charlotte Brontë
Jane Eyre, die Waise von Lowood.
Erstes Kapitel.

Es war ganz unmöglich, an diesem Tage einen Spaziergang zu machen. Am Morgen waren wir allerdings während einer ganzen Stunde in den blätterlosen, jungen Anpflanzungen umhergewandert; aber seit dem Mittagessen – Mrs. Reed speiste stets zu früher Stunde, wenn keine Gäste zugegen waren – hatte der kalte Winterwind so düstere, schwere Wolken und einen so durchdringenden Regen heraufgeweht, daß von weiterer Bewegung in frischer Luft nicht mehr die Rede sein konnte.
Ich war von Herzen froh darüber: lange Spaziergänge, besonders an frostigen Nachmittagen, waren mir stets zuwider: – ein Greuel war es mir, in der rauhen Dämmerstunde nach Hause zu kommen, mit fast erfrorenen Händen und Füßen, – mit einem Herzen, das durch das Schelten Bessie's, der Kinderwärterin, bis zum Brechen schwer war, – gedemütigt durch das Bewußtsein, physisch so tief unter Eliza, John und Georgina Reed zu stehen.
Die soeben erwähnten Eliza, John und Georgina hatten sich in diesem Augenblick im Salon um ihre Mama versammelt: diese ruhte auf einem Sofa in der Nähe des Kamins und umgeben von ihren Lieblingen, die zufälligerweise in diesem Moment weder zankten noch schrieen, sah sie vollkommen glücklich aus. Mich hatte sie davon dispensiert, mich der Gruppe anzuschließen, indem sie sagte, daß es sie tief unglücklich mache, gezwungen zu sein, mich fern zu halten; daß sie mich aber von Vorrechten ausschließen müsse, zu deren Genuß nur zufriedene, glückliche, kleine Kinder berechtigt seien, und daß sie mir erst verzeihen würde, wenn sie sowohl durch eigene Wahrnehmung wie durch Bessie's Worte zu der Überzeugung gelangt sein würde, daß ich in allem Ernst versuche, mir anziehendere und freundlichere Manieren, einen kindlicheren, geselligeren Charakter – ein leichteres, offenherzigeres, natürlicheres Benehmen anzueignen.
»Was sagt denn Bessie, daß ich gethan habe?« fragte ich.
»Jane, ich liebe weder Spitzfindigkeiten noch Fragen; außerdem ist es gradezu widerlich, wenn ein Kind ältere Leute in dieser Weise zur Rede stellt. Augenblicklich setzest du dich irgendwo hin und schweigst, bis du freundlicher und liebenswürdiger reden kannst.«
An das Wohnzimmer stieß ein kleines Frühstückszimmer: ich schlüpfte hinein. Hier stand ein großer Bücherschrank. Bald hatte ich mich eines großen Bandes bemächtigt, nachdem ich mich zuerst vorsichtig vergewissert hatte, daß er Bilder enthalte. Ich stieg auf den Sitz in der Fenstervertiefung, zog die Füße nach und kreuzte die Beine wie ein Türke; dann zog ich die dunkelroten Moiree-Vorhänge fest zusammen und saß so in einem doppelten Versteck.
Scharlachrote Draperien schlossen mir die Aussicht zur rechten Hand; links befanden sich die großen, klaren Fensterscheiben, die mich vor dem düstern Novembertag wohl schützten, mich aber nicht von ihm trennten. In kurzen Zwischenräumen, wenn ich die Blätter meines Buches wendete, fiel mein Blick auf das Bild dieses winterlichen Nachmittags. In der Ferne war nichts als ein blasser, leerer Nebel, Wolken; im Vordergrunde der feuchte, freie Platz vor dem Hause, vom Winde entlaubte Gesträuche, und ein unaufhörlicher vom Sturm wildgepeitschter Regen.
Ich kehrte zu meinem Buche zurück – Bewicks Geschichte von Englands gefiederten Bewohnern; im allgemeinen kümmerte ich mich wenig um den gedruckten Text des Werkes, und doch waren da einige einleitende Seiten, welche ich, obgleich nur ein Kind, nicht gänzlich übergehen konnte. Es waren jene, die von den Verstecken der Seevögel handelten, von jenen einsamen Felsen und Klippen, welche nur sie allein bewohnen, von der Küste Norwegens, die von ihrer äußersten südlichen Spitze, dem Lindesnäs bis zum Nordkap mit Inseln besäet ist.
Wo der nördliche Ozean, in wildem Wirbel
Um die nackten, öden Inseln tobt
Des ultima Thule; und das atlantische Meer
Sich stürmisch zwischen die Hebriden wälzt.
Auch konnte ich nicht unbeachtet lassen, was dort stand von den düsteren Küsten Lapplands, Sibiriens, Spitzbergens, Novazemblas, Islands, Grönlands, mit dem weiten Bereich der arktischen Zone und jenen einsamen Regionen des öden Raums – jenem Reservoir von Eis und Schnee, wo fest gefrorene Felder – die Anhäufung von Jahrhunderten von Wintern – alpine Höhen auf Höhen erfroren, den Nordpol umgeben und die vervielfachte Strenge der äußersten Kälte konzentrieren. Von diesen todesweißen Regionen machte ich mir meinen eigenen Begriff: schattenhaft, wie all jene nur halb verstandenen Gedanken, die eines Kindes Hirn kreuzen, aber einen seltsam tiefen Eindruck hinterlassend. Die Worte dieser einleitenden Seiten verbanden sich mit den darauf folgenden Vignetten und gaben allen eine Bedeutung: jenem Felsen, der aus einem Meer von Wellen und Wogenschaum emporragte; dem zertrümmerten Boote, das an traurig wüster Küste gestrandet; dem kalten, geisterhaften Monde, der durch düstere Wolkenmassen auf ein sinkendes Wrack herabblickt.
Ich weiß nicht mehr, mit welchem Empfinden ich auf den stillen, einsamen Friedhof mit seinem beschriebenen Leichenstein sah, auf jenes Thor, die beiden Bäume, den niedrigen Horizont, der durch eine zerfallene Mauer begrenzt war, auf die schmale Mondessichel, deren Aufgang die Stunde der Abendflut bezeichnete.
Die beiden Schiffe, welche auf regungsloser See von einer Windstille befallen werden, hielt ich für Meergespenster.
Über den Unhold, welcher das Bündel des Diebes auf dessen Rücken fest band, eilte ich flüchtig hinweg; er war ein Gegenstand des Schreckens für mich.
Und ein gleiches Entsetzen flößte mir das schwarze, gehörnte Etwas ein, das hoch auf einem Felsen saß und in weiter Ferne eine Menschenmasse beobachtete, die einen Galgen umgab.
Jedes Bild erzählte eine Geschichte: oft war diese für meinen unentwickelten Verstand geheimnisvoll, meinem unbestimmten Empfinden unverständlich, – stets aber flößte sie mir das tiefste Interesse ein: dasselbe Interesse, mit welchem ich den Erzählungen Bessie's horchte, wenn sie zuweilen an Winterabenden in guter Laune war; dann pflegte sie ihren Plätttisch an das Kaminfeuer der Kinderstube zu bringen, erlaubte uns, unsere Stühle an denselben zu rücken, und während sie dann Mrs. Reeds Spitzenvolants bügelte und die Spitzen ihrer Nachthauben kräuselte, ergötzte sie unsere Ohren mit Erzählungen von Liebesgram und Abenteuern aus alten Märchen und noch älteren Balladen, oder – wie ich erst viel später entdeckte – aus den Blättern von Pamela, und Henry, Graf von Moreland.

Charlotte Brönte
Jane Eyre
Aquel día no fue posible salir de paseo. Por la mañana jugamos durante una hora entre los matorrales, pero después de comer (Mrs. Reed comía temprano cuando no había gente de fuera), el frío viento invernal trajo consigo unas nubes tan sombrías y una lluvia tan recia, que toda posibilidad de salir se disipó.
Yo me alegré. No me gustaban los paseos largos, sobre todo en aquellas tardes invernales. Regresábamos de ellos al anochecer, y yo volvía siempre con los dedos agarrotados, con el corazón entristecido por los regaños de Bessie, la niñera, y humillada por la conciencia de mi inferioridad física respecto a Eliza, John y Georgiana Reed.
Los tres, Eliza, John y Georgiana, se agruparon en el salón en torno a su madre, reclinada en el sofá, al lado del fuego. Rodeada de sus hijos (que en aquel instante no disputaban ni alborotaban), mi tía parecía sentirse perfectamente feliz. A mí me dispensó de la obligación de unirme al grupo, diciendo que se veía en la necesidad de mantenerme a distancia hasta que Bessie le dijera, y ella lo comprobara, que yo me esforzaba en adquirir mejores modales, en ser una niña obediente. Mientras yo no fuese más sociable, más despejada, menos huraña y más agradable en todos los sentidos, Mrs. Reed se creía obligada a excluirme de los privilegios reservados a los niños obedientes y buenos.
-¿Y qué ha dicho Bessie de mí? -interrogué al oír aquellas palabras.
-No me gustan las niñas preguntonas, Jane. Una niña no debe hablar a los mayores de esa manera. Siéntate en cualquier parte y, mientras no se te ocurran mejores cosas que decir, estate callada.
Me deslicé hacia el comedorcito de desayunar anexo al salón y en el cual había una estantería con libros. Cogí uno que tenía bonitas estampas. Me encaramé al alféizar de una ventana, me senté en él cruzando las piernas como un turco y, después de correr las rojas cortinas que protegían el hueco, quedé aislada por completo en aquel retiro.
Las cortinas escarlatas limitaban a mi derecha mi campo visual, pero a la izquierda, los cristales, aunque me defendían de los rigores de la inclemente tarde de noviembre, no me impedían contemplarla. Mientras volvía las hojas del libro, me paraba de cuando en cuando para ojear el paisaje invernal. A lo lejos todo se fundía en un horizonte plomizo de nubes y nieblas. De cerca se divisaban los prados húmedos y los arbustos agitados por el viento, y sobre toda la perspectiva caía, sin cesar, una lluvia desoladora.
Continué hojeando mi libro. Era una obra de Bewick, History of British Brids, consagrada en gran parte a las costumbres de los pájaros y cuyas páginas de texto me interesaban poco, en general. No obstante, había unas cuantas de introducción que, a pesar de ser muy niña aún, me atraían lo suficiente para no considerarlas áridas del todo. Eran las que trataban de los lugares donde suelen anidar las aves marinas: «las solitarias rocas y promontorios donde no habitan más que estos seres», es decir, las costas de Noruega salpicadas de islas, desde su extremidad meridional hasta el Cabo Norte.
Do el mar del Septentrión, revuelto,
baña la orilla gris de la isla melancólica
de la lejana Tule, y el Atlántico
azota en ruda tempestad las Hébridas...
Me sugestionaba mucho el imaginar las heladas riberas de Laponia, Siberia, Spitzberg, Nueva Zembla, Islandia, Groenlandia y «la inmensa desolación de la Zona Ártica, esa extensa y remota región desierta que es como el almacén de la nieve y el hielo, con sus interminables campos blancos, con sus montañas heladas en torno al polo, donde la temperatura alcanza su más extremado rigor».
Yo me formaba una idea muy personal de aquellos países, una idea fantástica, como todas las nociones aprendidas a medias que flotan en el cerebro de los niños, pero intensamente impresionante. Las frases de la introducción se relacionaban con las estampas del libro y prestaban máximo relieve a los dibujos: una isla azotada por las olas y por la espuma del mar, una embarcación estallándose contra los arrecifes de una costa peñascosa, una luna fría y fantasmal iluminando, entre nubes sombrías, un naufragio...
No acierto a definir el sentimiento que me inspiraba una lámina que representaba un cementerio solitario, con sus lápidas y sus inscripciones, su puerta, sus dos árboles, su cielo bajo y, en él, media luna que, elevándose a lo lejos, alumbraba la noche naciente.
En otra estampa dos buques que aparecían sobre un mar en calma se me figuraban fantasmas marinos. Pasaba algunos dibujos por alto: por ejemplo, aquel en que una figura cornuda y siniestra, sentada sobre una roca, contemplaba una multitud rodeando una horca que se perfilaba en lontananza.
Cada lámina de por sí me relataba una historia: una historia generalmente oscura para mi inteligencia y mis sentimientos no del todo desarrollados aún, pero siempre interesante, tan interesante como los cuentos que Bessie nos contaba algunas tardes de invierno, cuando estaba de buen humor. En esas ocasiones llevaba a nuestro cuarto la mesa de planchar y, mientras repasaba los lazos de encaje y los gorros de dormir de Mrs. Reed, nos relataba narraciones de amor y de aventuras tomadas de antiguas fábulas y romances y, en ocasiones (según más adelante descubrí), de las páginas de Pamela and Henry, Earl of Moreland.


Il était impossible de se promener ce jour-là. Le matin, nous
avions erré pendant une heure dans le bosquet dépouillé de
feuilles; mais, depuis le dîner (quand il n'y avait personne,
Mme Reed dînait de bonne heure), le vent glacé d'hiver avait amené
avec lui des nuages si sombres et une pluie si pénétrante, qu'on
ne pouvait songer à aucune excursion.

J'en étais contente. Je n'ai jamais aimé les longues promenades,
surtout par le froid, et c'était une chose douloureuse pour moi
que de revenir à la nuit, les pieds et les mains gelés, le coeur
attristé par les réprimandes de Bessie, la bonne d'enfants, et
l'esprit humilié par la conscience de mon infériorité physique
vis-à-vis d'Éliza, de John et de Georgiana Reed.

Éliza, John et Georgiana étaient groupés dans le salon auprès de
leur mère; celle-ci, étendue sur un sofa au coin du feu, et
entourée de ses préférés, qui pour le moment ne se disputaient ni
ne pleuraient, semblait parfaitement heureuse. Elle m'avait
défendu de me joindre à leur groupe, en me disant qu'elle
regrettait la nécessité où elle se trouvait de me tenir ainsi
éloignée, mais que, jusqu'au moment où Bessie témoignerait de mes
efforts pour me donner un caractère plus sociable et plus
enfantin, des manières plus attrayantes, quelque chose de plus
radieux, de plus ouvert et de plus naturel, elle ne pourrait pas
m'accorder les mêmes privilèges qu'aux petits enfants joyeux et

«Qu'est-ce que Bessie a encore rapporté sur moi? demandai-je.

-- Jane, je n'aime pas qu'on me questionne! D'ailleurs, il est mal
à une enfant de traiter ainsi ses supérieurs. Asseyez-vous quelque
part et restez en repos jusqu'au moment où vous pourrez parler

Une petite salle à manger ouvrait sur le salon; je m'y glissai. Il
s'y trouvait une bibliothèque; j'eus bientôt pris possession d'un
livre, faisant attention à le choisir orné de gravures. Je me
plaçai dans l'embrasure de la fenêtre, ramenant mes pieds sous moi
à la manière des Turcs, et, ayant tiré le rideau de damas rouge,
je me trouvai enfermée dans une double retraite. Les larges plis
de la draperie écarlate me cachaient tout ce qui se trouvait à ma
droite; à ma gauche, un panneau en vitres me protégeait, mais ne
me séparait pas d'un triste jour de novembre. De temps à autre, en
retournant les feuillets de mon livre, j'étudiais l'aspect de
cette soirée d'hiver. Au loin, on voyait une pâle ligne de
brouillards et de nuages, plus près un feuillage mouillé, des
bosquets battus par l'orage, et enfin une pluie incessante que
repoussaient en mugissant de longues et lamentables bouffées de

Je revenais alors à mon livre. C'était l'histoire des oiseaux de
l'Angleterre par Berwick. En général, je m'inquiétais assez peu du
texte; pourtant il y avait là quelques pages servant
d'introduction, que je ne pouvais passer malgré mon jeune âge.
Elles traitaient de ces repaires des oiseaux de mer, de ces
promontoires, de ces rochers solitaires habités par eux seuls, de
ces côtes de Norvège parsemées d'îles depuis leur extrémité sud
jusqu'au cap le plus au nord, «où l'Océan septentrional bouillonne
en vastes tourbillons autour de l'île aride et mélancolique de
Thull, et où la mer Atlantique se précipite au milieu des Hébrides

Je ne pouvais pas non plus passer sans la remarquer la description
de ces pâles rivages de la Sibérie, du Spitzberg, de la Nouvelle-
Zemble, de l'Islande, de la verte Finlande! J'étais saisie à la
pensée de cette solitude de la zone arctique, de ces immenses
régions abandonnées, de ces réservoirs de glace, où des champs de
neiges accumulées pendant des hivers de bien des siècles entassent
montagnes sur montagnes pour entourer le pôle, et y concentrent
toutes les rigueurs du froid le plus intense.

Je m'étais formé une idée à moi de ces royaumes blêmes comme la
mort, idée vague, ainsi que le sont toutes les choses à moitié
comprises qui flottent confusément dans la tête des enfants; mais
ce que je me figurais m'impressionnait étrangement. Dans cette
introduction, le texte, s'accordant avec les gravures, donnait un
sens au rocher isolé au milieu d'une mer houleuse, au navire brisé
et jeté sur une côte déserte, aux pâles et froids rayons de la
lune qui, brillant à travers une ligne de nuées, venaient
éclaircir un naufrage.

Chaque gravure me disait une histoire, mystérieuse souvent pour
mon intelligence inculte et pour mes sensations imparfaites, mais
toujours profondément intéressante; intéressante comme celles que
nous racontait Bessie, les soirs d'hiver, lorsqu'elle était de
bonne humeur et quand, après avoir apporté sa table à repasser
dans la chambre des enfants, elle nous permettait de nous asseoir
toutes auprès d'elle. Alors, en tuyautant les jabots de dentelle
et les bonnets de nuit de Mme Reed, elle satisfaisait notre
ardente curiosité par des épisodes romanesques et des aventures
tirées de vieux contes de fées et de ballades plus vieilles
encore, ou, ainsi que je le découvris plus tard, de Paméla et de
Henri, comte de Moreland.

Категория: проза | Добавил: Nika
Просмотров: 1029 | Загрузок: 0 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]